train

(no subject)

Вот так оно и случается, дорогой.
Любая неразрешенность за миг-другой
находит ответ, искомый не первый год,
да так, что и не придраться.
Такси стоит, блестит на земле стекло,
глазеет солнце, впившись в небесный склон:
как нынче озлоблен взгляд и лицо бело
у божьего новобранца.
А был такой необъятный, живой колосс,
и вот уже бездумен и безголос,
сырье для журналистов вторых полос,
пометка в конспектах ЗАГСа.
И стало неважно, муж ты мне или сват,
и сколько за месяц накрутится киловатт,
и кто там из двух водителей виноват
на этот раз оказался.
Вот так оно и случается: чек отбит,
и больше не будет ни колкостей, ни обид,
и хоть там планеты слезут со всех орбит,
никто к тебе не приедет.
Да черт с ним, полгода-год еще пережить,
и время подтянет ослабшие крепежи,
и если мама смирится, войдет в режим,
ты там передай привет ей.
А сколько сомнений потом порастет быльем,
как мы вообще выживали с тобой вдвоем,
какой безнадежный выращивали проем
в потертых самооценках.
Так мир очищает себя от ненужных драм,
публичных рыданий, просевших кардиограмм,
так божья рука, разборчива и быстра,
иных обнимает цепко.
Я знаю, никто так сильно не дорожил
моей бестолковой жизнью; не пережил
все слезы и сопли, спонтанные мятежи,
скандалы, глаза навыкат.
Но канет пять, и десять, и двадцать лет,
и ты, счастливый на этой еще земле,
скажи, вглядевшись в мой потускневший след:
ну, чем это был не выход?
train

(no subject)

Как я? Не будем, нет. Давай не будем. Ни грусти, ни претензий, ни страстей.
Когда твой сон глубок и беспробуден, не открывай свой дом для новостей.
Красивый мальчик, яркая заплатка, проникшая в сюжет при монтаже.
Моя зеленоглазая закладка в кармическом журнале платежей.
Эпоха философий на диване, индийский зной, гонконговский базар..
В моем музее разочарований тебе оставят самый лучший зал.
Как я? Лечу домой в двадцатых числах, сошла с дороги, не сойдя с ума.
Я тоже бы хотела научиться сама,
как с правильным лицом сходить со сцены, держась на расстоянии плевка,
и как, ломая, оставаться целым и даже где-то любящим слегка.
Как я? Как башенка сторожевая, бессонна, одинока, высока,
пишу, дышу, взрослею, выживаю, не сразу начиная привыкать
к тому, что ни фундаменты, ни люди не нерушимы, как себе ни лги,
и мир, в котором ты меня не любишь, ничуть не невозможнее других.
Но сколько лет еще списать со счета и выставить в музее под стекло,
чтоб насухо уже стереть со щек то, что столько раз кипело и текло,
и вытравить обиду и досаду, и чтоб тепло и с сумкой налегке,
и солнце с кроны городского сада спускается к протянутой руке,
и музыка, и сын слезает с пони, восторженно глазенки распахнув.
И чтобы больше никогда не вспомнить вот эту воспаленную весну,
и весь твой марш под благородным флагом, и левой брови вздернутый излом.
Часть силы той, что вечно хочет блага
и вечно совершает зло.
train

(no subject)

Так и засыпаешь, глотая крик,
сбившись в теплый комок за железной дверью.
В каждом несчастливце живет внутри
Бог, в которого он не верит.
Мой — резвится во всю свою божью прыть,
будто и вправду есть резон торжеству его.
Даже немного странно боготворить
тех, кто не существует.
Ждать, закусив губу, поправляя прядь,
слушать, как внутри его сердце бьется.
Хочешь свободы — просто учись терять,
боги живут до мая от сентября,
больше не удается.
Город наливается дзен-дождем,
сядь, посмотри в окно, поживи сейчас лишь.
Тот, кто ни от кого ничего не ждет,
только и будет счастлив.
Пусть одному — зима, пустота и мгла,
холод в руках и последняя в револьвере.
Вот только б я могла, только бы могла
честно в него поверить.
Пусть одному — в реке холодней вода,
да и скамейка в парке длинней, чем раньше.
Завтрашний ты беззлобно глядит туда,
где в пустоте скорчился ты вчерашний.

Так и засыпаешь, глотая крик,
В душном безверье бетона, стекла и стали.
Бог толкает пятками изнутри:
я никогда тебя
не оставлю.
train

(no subject)

Вот так выныриваешь в теплую крохотную кафешку из крымского мрака, мелкого дождика и унылых мыслей о том, как одиноко проходит время, и где мои семнадцать лет, и что все бывшие уже обзавелись детьми.. а в ней нет вайфая. Не в связи с апокалипсисом, а вообще никогда не было. Ну и от нечего делать втыкаешь в мобильник, а что там смотреть-то без интернета? Сначала фотки, потом настройки какие-нибудь поправишь, и, наконец, доберешься до списка точек, отмеченных на оффлайновых картах, которые во всех путешествиях с тобой.

А там, например, China: «Ниибические панорамы».
Или тоже China: «The peoples govn. of the xish jingyong hotel пиздец». Черт его вспомнит, почему пиздец.
А еще India: «Где-то тут Макс».
И Bangkok: «Хуевый храм».
И Krabi: «Night говноmarket» или «Над пропастью в кафе».
Или вообще неведомое теперь Vietnam: «Где-то тут».
И разбросанные по всей ЮВА точки продажи любимого фрукта с очень осмотрительным названием "Дурь".

А ты уже не помнишь, что все это было, и уж точно тогда ты не ставил себе цель посмешить себя через два года в будущем. Но кажется, что именно этого тебе сегодня не хватало, чтобы почувствовать себя живым.
train

(no subject)

Я без тебя могу. Нарастает март, как в темноте метро нарастает гул.
Хмыкнув, жетон провалится в автомат. Утро как утро. Я без тебя могу.
Выглянет из шашлычной седой узбек, сгорбится отчего-то, потрет виски.
Март ускоряет мой одержимый бег, мой марафон решимости и тоски.
Да, я могу без лета на берегу, без алкоголя, без глупостей, без отца,
без настроения. И без тебя могу, и никакой в том драмы и пиздеца.
Просто носить и дальше свой мелкий вес, есть виноград, ночами смотреть кино.
Каждый тут автономен, как МКС, только лишь тем и счастлив, что одинок.
Страху потери хватит и двух минут, там за обшивкой вакуум, лед и мгла.
Что за безумство было в него нырнуть, если бы я действительно не могла.
Март нарастает гулом из темноты; под невозможным подведена черта.
Да, я могу и, кажется, можешь ты.
Нет, не читай, пожалуйста, не читай.

Время придет, и я перейду на шаг, выдохну и, задумчиво сморщив лоб,
вспомню, как беспокойно часы спешат, как от имбирного чая внутри тепло,
как горячо руке на твоей спине, как у тебя над ухом ершится прядь.
Как я молчу, и нет ничего страшней мысли тебя когда-нибудь потерять.
train

Межзвездный (2014). Для тех, кто ниасилил.

Я, прямо скажем, не любитель блокбастеров, но про Интерстеллар так много всего мелькало в новостной ленте — и что это фильм для, прости-господи, образованных, и что это фильм умный и продуманный, и что для понимания иво надо знать физику, и много чего еще — короче, я не выдержала. И вот теперь тем, кто выдержал, посвящаю этот очень многобуквенный пост. Проникнитесь же!

Итак, по сюжету в один прекрасный момент население Земли отвлекается от управления космическими кораблями и политических срачей и внезапно обнаруживает, что ему не хватает еды. В условиях загибающейся экологии бывшие инженеры и прочие технари начинают выращивать кукурузу и пшеницу, объявляют прогулку Армстронга по Луне гнусным наебаловом, отказываются от гаджетов, самолетов и интернета, а чтобы совсем не заскучать, время от времени развлекаются поджогами сельскохозяйственных полей. Судя по всему, на полях среди кукурузы и пшеницы встречается правильная трава, поэтому основных участников сюжета время от времени посещают разной силы приходы и внезапные инсайты относительно главных вопросов жизни, вселенной и всего такого. С одного из таких озарений главного героя, бывшего пилота неизвестно чего, и начинается весь замес, когда его десятилетняя дочь-распиздяй забывает закрыть окно в своей комнате, и в комнату наметает пыли. В полосках пыли, выстроившихся под действием загадочной Гравитациитм, герой распознает бинарный код координат некоего таинственного места. Ну да, просто смотрит и понимает, что «10111110001001010110111100110010010010101» это «47.8790 121.9365», например. А что, вы так не умеете? Это потому что вы неправильную кукурузу сжигаете.

К слову, помимо дочери в семье главного героя имеются вполне адекватные старший сын и тесть, но внимания в фильме им уделяется немного, так как очевидно, что люди без заебов не могут быть ключевыми фигурами сюжета. В общем, отец и дочь догадываются, что в закодированное место нужно ехать немедленно, потому что до этого из шкафа в дочкиной комнате не менее загадочным образом выпало несколько книжек, так-то. Они садятся в отцовскую машину и уебывают в ночь, куда gps глядит. Глядит gps на некую ниибически засекреченную базу NASA, к которой однако же, несмотря на всю секретность, можно невозбранно проехать на машине. Воодушевившись, главный герой столь же невозбранно пытается проникнуть внутрь с помощью нехитрых инструментов взлома, обменивается с хозяевами базы традиционными любезностями в виде угрожающих окриков и яркого света в глаза и таки оказывается на территории вместе с дочерью, выясняя попутно, что самые хитрожопые земляне ни от каких гаджетов, интернетов и космоса вовсе не отказывались. Среди персонала базы обнаруживается довольно привлекательная бабища-ученый, и любому мало-мальски искушенному в голливудских блокбастерах зрителю становится понятно, что ближе к развязке у главного героя с ней непременно будет секс. Пока хитрожопые земляне уверяют нашего героя, что они тут не забавы для, а исключительно спасения человечества ради проебывают налоги, которые он честно платит демократическому государству, перед ним предстает сомнительная возможность поучаствовать в спасении человечества не только налогами, но и непосредственно пилотированием космического аппарата с парочкой отважных ученых на борту. Аппарат планируют запустить никак не меньше, чем в другую галактику с целью поиска пригодной для жизни планеты, которую еще никто не успел засрать. Надо полагать, на текущей планете неподалеку от базы кто-нибудь тоже нет-нет да и поджигает пшеничное поле, поэтому далее зрителя ждет заявление о том, что проникнуть в соседнюю галактику ученые собираются через так называемую кротовую нору, которую некие таинственные Онитм недавно выкопали неподалеку от Сатурна. Собственно, зритель, немного знакомый с научной фантастикой, ничего не имеет против.

Collapse )
train

(no subject)

Эта сказка случилась давно однажды, и сюжет ее, в общем-то, бестолков,
но в сибирской деревне многоэтажной не водилось ни леших, ни колобков,
а шуршали осины сухим нарядом, и метель целовала тебя в лицо,
и снесла как-то курочка, скажем, Ряба вот такое особенное яйцо.
За окном трещало пятнадцать с ветром, отмерзали уши у мелюзги,
а оно лежало под теплым светом и блестело немного сильней других.

Бабка била его деревенской бранью, запирала в чуланную конуру.
На окне пылился горшок с геранью, разлетались голуби по двору.
Дед суров был нравом и крепок телом, доставалось всякому ни за грош,
а оно лежало и все блестело: позолотой, слезами - не разберешь.
Выходила влага в проем оконный, оседала искрами на крыльцо,
в общем, жизнь текла по своим законам и текла бы дальше, а тут яйцо.
Папа взялся за дело ремнем и словом, синяки заживали быстрей обид.
Вытирали слезы и били снова, да и как же было его не бить,
если правда есть и она простая, как чертеж тарелки карандашом:
золотое круглое - не летает, даже с самой трогательной душой.

Педагог сказал: не волнуйтесь вовсе, не таких раскалывали бойцов.
Над пустым газоном рыдала осень, начиналась четверть, а тут яйцо.
У него диктанты, дневник, отметки, светлый мальчик, первый сердечный пат,
и вот это было настолько метко, что, казалось, лопнула скорлупа.
И едва ли вспомнить всю цепь попыток, да и нужно помнить ли, видит Бог,
как ломались копья, рога, копыта о дрожащий мелко, блестящий бок,
как свистели прозвища и насмешки, оставляя вмятинки на боках,
как широкий черный ремень не мешкал в самых добрых, самых родных руках.
А потом вдруг потяжелел и выпал из холодных пальцев в июньский зной.
Пахли жизнью стебли густой травы под молодой заплаканной тишиной,
и под всхлипы мамы и стон тромбона, под соседский пряный валокордин
незнакомо, невыносимо больно пробежала трещина по груди.

И вода бежала, и жизнь бежала, нецветными полосами рябя,
и рука невидимая дрожала, золотые волосы теребя.
А земля кружилась себе вполсилы, продолжая радовать и цвести,
и казалось самым невыносимым то, что все возможно перенести.
Вот бы век сидеть у судьбы в кармане, у Христа за пазухой греть бока.
Пусть не любят, только бы понимали, только бы не трогали, дурака,
пусть теснит в плечах золотая тара, в синеватых трещинах хороня
и студента Диму с его гитарой, и букет тюльпанов не для меня,
затяжную мамину пневмонию и мою бездарную роль жены,
все, что мысли плавило и манило, всех, кому мы сделались не нужны.

Розовеет небо, прохладой вязкой заползая в верхние этажи.
Эта сказка ждет от меня развязки, но ее, развязку, не пережить.
Где-то бегает мышка моя по свету, машет хвостиком, морщит блестящий нос.
За окном цветет девятнадцать с ветром, пятый день оспаривая прогноз,
в огородах тянется к небу щавель, покрывает плечи сухая пыль.
Я когда-нибудь вырасту, обещаю, из своей поношенной скорлупы.
Будет солнце щупать сосновый бицепс, будет дождь похлопывать по плечу.
Только, Господи, слышишь, не дай разбиться, потерпи упрямца еще чуть-чуть.
Я когда-нибудь вырасту белой птицей и к тебе доверчиво прилечу.
train

(no subject)

Брось, сортировщик небесный, не упаковывай.
Знаешь ведь сам, что вернут через пару лет.
Я у тебя один любимый такой, бракованный,
патологический некомплект.
train

Диета

С голодным сердцем не ищут принца,
не разбирают, кто лыком шит.
И скайп запущен. И страх, и принцип.
Пиши, пожалуйста, ты пиши.
Я только делаю вид, что мир не
сошелся клином в твоем окне,
я буду глупой, смешной и смирной
за «добрый вечер» недоброй мне.
И сердце будет стучать и рваться,
скулить от голода и дичать,
как неестественно — раздеваться
самостоятельно по ночам.
И будет хмыкать клавиатура
и, морщась, сдерживать свой протест.
Не представляешь, какая дура
писала весь этот умный текст.
Как долго ищется гарнитура
в столах взрослеющих поэтесс.

Сухой, как дым, разговор недолог,
предельно вежлив и деловит.
Ты самый правильный диетолог
такой нескладной моей любви
с излишним весом, дурацким ростом
и аппетитом на четверых.
Все гениальное слишком просто
для этой мнительной детворы,
для этих викингов страсти, слабым
наклоном судна валимых с ног.
Не дай узнать тебе Бог, мой славный,
о чем я думаю перед сном,
какие воющие пустоты
тебе доводится заполнять,
пока я множу их с тем-то, с той-то,
какая сладкая западня —
твой голос вкрадчивый, хрип и клекот
помех не в силах меня спасти,
он где-то в полости между легких
успел обжиться и прорасти.
Поговори со мной, мой далекий.
И отпусти.

***

Collapse )

***
train

Хроники солнечной зимы. Дневник третий. Таиланд, Лаос, Малайзия, Сингапур, Гонконг

Импорт из ВК номер три.

Collapse )

10.04.14. 4000 островов, Лаос
Вот у нас буквально час назад настоящий коллапс мозга произошел на почве дружбы народов. Но сначала несколько слов предыстории. Мы в данный момент обитаем в жопе жопы мира, а именно на юге Лаоса, на одном из (не знаю, кто их считал, но) четырех тысяч островов дельты Меконга. Лет пятьдесят назад сюда завезли немного асфальта, и кое-где на острове он даже сохранился - в основном, по периметру, который составляет километров 70. Еще тут есть штук 200 хаотично разбросанных разношерстных домов, рынок и настоящая заправка. И вот на ней сегодня какой-то хуй решил удивить нас и продемонстрировать знание английского языка, поинтересовавшись, откуда мы, собственно, фром. Традиционно слово "Раша" никакого отклика в южноазиатском мозгу не вызвало, поэтому повторяем более привычное им "Рассийа!" и внезапно слышим в ответ:
- О! Рассия! Здравствуйте! Как дела?
С акцентом, конечно, но, блять =)
- Здравствуйте! - охуев, отвечаем мы, - Отлично дела!
- Отлично! - повторяет хуй, - Я был в России. - еще немного соображает и добавляет: Краснодар!
- Мы тоже там жили! - радостно объявляем мы. Земляки, блять, нашлись.
- Я там жил 5 лет, - говорит. Дольше нас, сука =)
- Учились? - спрашиваем.
- Да! Учился. - Еще что-то старательно вспоминает и поясняет: - В армии!
Потом обменивается с нами прощанием, садится на байк и уебывает куда-то в дебри острова, а мы, от охуения забыв заправиться, уезжаем по своей дороге с пустым баком, застреваем на полпути к нашему гестхаусу и еще 7 километров толкаем байк по пыльным камням, размышляя о могуществе коммунизма и тихонько напевая Интернационал.
Ладно, заправиться мы успели до разговора с лаосцем, но все остальное - чистая правда.

Collapse )
train

(no subject)

DSC_1327-2Я сняла комнату в коммунальной квартире на Садовой, прямо напротив Юсуповского сада. Всю неделю почти никого из соседей не было ни видно, ни слышно, и вот сегодня, наконец, молодая парочка решила выяснить отношения. Весь спектр претензий не расслышать, но по отдельным фрагментам суть уловить можно.

Она ему орет: Конечно, ты же барин! Сел на диван и ничего не делаешь, а я тебе готовлю, приношу, как служанка!
Он ей с неким подобием сарказма отвечает: А что, это такой труд, я тебе похлопать за это должен? (хлопает)
Она: Забирай все свои вещи! Все забирай!

Сижу и думаю: господи, какие прекрасные, какие простые и счастливые люди. Готова спорить, помирятся до вечера, еще и всю жизнь проживут вместе.
Болдырева тихонько подпевает моим мыслям: «В городе дождь, и каждый зонт для него похож на мишень. Тоскливо на душе».
А зонт я так и не купила.
  • Current Mood
    melancholy
train

(no subject)




Этот город встречает не песней — победным маршем, исключительностью и культурой в лицо мне машет, улыбается кем-то с другой стороны дороги, дышит влагой, хамит киосками, ждет, торопит, греет солнцем двадцать какого-то сентября. Что я делаю здесь, по правде-то говоря?

Ну, если по правде — очевидно, спасаюсь бегством, словно где меня нет, случается меньше бедствий, меньше масла проливается под трамваи, меньше ссорятся, ненавидят и забывают, меньше курят и надрываются в караоке и уж точно меньше беспросветных и одиноких (правда, вот на днях стало больше на единицу).

В этом городе невозможно уединиться, он хватает за руки: отпусти, говорит, синицу, не к чести, говорит, иметь при себе фундамент, вас таких, говорит, завозят целыми поездами, и у каждого память, контакты, огнеустойчивые мосты. Настоящая стройка начинается с пустоты,

с абсолютной непринадлежности, с дна колодца. Что я делаю здесь с решимостью вавилонца? Ни проекта, ни прораба, ни чертежей, ни погоды в применительном падеже, пустота в каждом выдохе, в отражении в витраже. Что я делаю? Сочиняю, тоскую, вру. На участке, как всегда, не хватает рук, хоть одной бы, Господи, теплой чужой руки. Ну какие, Господи, блаженные дураки, кто поверил, что твой мир справедливо скроен.
Я проглатываю комок,
начинаю строить.
train

(no subject)

К провожающим просьба освободить вагоны —
сорок тонн металла не удержать в неволе.
Не курить, не плакать, не продлевать агоний.
На перроне один не воин,
не любимый, не попутчик и не товарищ,
незнакомый взгляд, случайно родные плечи.
Из больших умов счастливой семьи не сваришь,
только зря себя искалечишь.

К неудачникам просьба мучить литературу
прекратить немедленно, хватит словостриптиза.
Опустевший дом сутулится арматурой,
забывает мои настроения, мерзнет, из-за
опасения показаться сентиментальным
много дней еще не будет смотреть на запад.
После всех привычных поисков и метаний
ровный ход сюжета спотыкается на вокзале.

К постановщикам просьба выпить и застрелиться.
Ваш спектакль хуже даже Игры Престолов.
В вечно юном городе лица сменяют лица,
а стареющего и пустого
не становится меньше, не гаснет, не убывает.
Я учу сценарий, выходит правдоподобно:
осень теплая, мама счастлива, я живая,
я живее всех отчаявшихся подонков,
я быстрее всех позорных капитулянтов,
я упрямей стен и доступов по паролю.
Полно, девочка, работай, копи таланты.
Может быть, еще сыграешь в счастливой роли.

К расстающимся просьба освободить контакты,
фоторамки, аську, прочие интернеты.
Я встречаю в плацкарте начало второго акта.
Мой вагон — самый свободный вагон планеты.
train

Хроники солнечной зимы. Дневник первый. Таиланд, Малайзия.

Перетаскиваю кучей из Контакта, чтобы не просрать. Все-таки почти целый год фигней страдали.

30.10.13. Бангкок
Здравствуй, мама!
Впрочем.. о святыне, в которой мы сегодня побывали, я расскажу тебе в другой раз.
Как-нибудь.
Может быть.

IMG_0903 IMG_0908 IMG_0912 IMG_0920 IMG_0925


11.11. Пхукет
Я только что под завязку объелась мантов. Они тут растут на деревьях и почему-то называются "дуриан".

Collapse )
train

(no subject)

Чем больнее тема, увы, тем она банальней.
Но сейчас я не о любви, хоть моя тоска и
ранний вечер с соленым вкусом воспоминаний
сомневающуюся душу не отпускают.
Я тебя не люблю и, наверное, не любила.
Это даже не выстрел, просто щелчок затвора.
Это просто однажды два молодых дебила
обнаружили общие темы для разговора,
что, начавшись раз, казалось, не завершится,
что порой был так неловко похож на счастье.
Так бывает — вот освоил ты джиу-джитсу,
и внезапно стало незачем защищаться.
В повзрослевшем мире ежеквартальных премий,
съемных комнат, супермаркетов с недопищей
я не знаю, кто был счастливей меня в то время,
безответно и так искренне не любившей.
Не любя, я в сентябре огурцы солила,
не любя, я по субботам стирала джинсы
и носки. И иногда лишь внутри скулило
не нашедшее применения джиу-джитсу.

Под кроссовками немало травы примято,
что ни путь, то расточительный и никчемный.
Приручать всегда волнительно и приятно.
Вот ответчики из нас, те совсем ни к черту.
Сколько лет еще придется отбросить в вечность,
чтоб почувствовать, что больше нигде не щемит?
Ты меня простил, наверное, в тот же вечер.
Остается у себя заслужить прощенье.
Остается помнить нас, молодых и глупых,
счастье юности — снежинку на теплой коже.
С кем ты ссоришься, в каких ты бываешь клубах?
Сколько детских ног следят у тебя в прихожей?
Я б хотела знать, что все у тебя сложилось,
что меня саму когда-то не заманило.
Все, о чем за столько лет голова кружилась,
ту снежинку, знаешь, так и не заменило.

С одиночеством, тоскливо и малодушно
замирающим курсором на слове «помню»,
я справляюсь. Поздний вечер тягуч и душен,
неотправленными письмами переполнен.
Чем больнее тема, тем хуже ложится в прозу.
Дай же Бог, чтоб ты не печалился ни о ком.
Я когда-нибудь посажу перед домом розу
и накрою ее небьющимся колпаком.
train

Как мы ездили в Сингапур или Три пограничника, два неудачника и один незастрахованный байк

Все было спланировано заранее. Нахрена мы туда поперлись, я толком и не объясню. Изначально это вообще был визаран из Таиланда в Малайзию, и вот, гляди ж ты, уже беспробудный ливень застигает нас на горной дороге в (да-да) Ипох, куала-лумпурские хайвейные развязки добавляют шевелюре седых волос, старая сонная Малакка проплывает мимо, отсвечивая красными боками протестантской церкви на Голландской площади, и, наконец, приграничный Джохор Бару встречает нас своими разъебанными хайвеями и немыслимым количеством торговых центров. Уже давно тайские номера нашего маленького двухколесного страдальца интересуют малайзийцев намного больше, чем мы сами, но идиотами в лицо нас пока не называют. Сдерживаются. Мы путешествуем неспешно, останавливаемся в разных городах. Спим, жрем, глазеем. Ругаем дороги. Когда на коротком участке пути Дюм ухитряется не пропустить ни одной выебоины, я зову его Марио. На самом деле он водит очень хорошо, но иногда слишком уж небрежно. Когда какой-нибудь автомобилист внезапно загораживает нам дорогу в пробке, я радостно ору ему: "Да ты русский!" На самом деле он, конечно, запирает нас не намеренно, но так приятно бывает ощутить легкий укол ностальгии вдали от родины.

Collapse )
train

Крым

Здравствуй, иссушенный летом, уютный мой.
Мерно считая шпалы, ко мне спешит
желтая колкая плавность твоих холмов,
темная сонная гордость твоих вершин.
Жарко вздыхая паром, гудит труба;
пар, долетая, уже холодит виски.
Каждый из нас, скитальцев, немного банк
с вкладами - кто безумия, кто тоски.
Чем смелее под вечер победный бред,
тем теснее в убежище по утрам.
Господи, как мне хочется стать добрей
к каждому, кто не ждет от меня добра.
Новый, взятый у вечности напрокат,
день часами раскидывать по песку,
в каменных нагретых твоих руках
спрятать свою взрослеющую тоску,
верную мне с пеленок грудную боль,
глупую юность с косичками до плеча.
Солнечный брат мой, это ли не любовь?
Та, что необратима и горяча.
В каждую руку персиков по ведру,
так чтоб, не бросив шпаги, не унести.
здравствуй тебе и спасибо, мой добрый друг.
Больше никто не взялся меня спасти.
В тесной палатке цвета сухих камней
жизнь обретает пьянящую простоту.
Часть депозита счастье хранит во мне,
сетуя, что вложения не растут.
Да и банкир растяпа и дурачье..
Ветреный друг мой, это ли волшебство? -
выпить вина, коснуться лица ручьем,
скрыться в холодном спальнике с головой,
чтобы однажды проснуться твоей травой,
кварцевым белым осколком твоих морей.
Господи, как мне хочется быть живой.
Так, что за это не жалко и умереть.
Пусть это время станет твоей весной.
Я не хочу перемен, но судить другим.
Знойный, цветущий, просоленный, травяной..
ты сбереги себя, пожалуйста, сбереги.
Вечность висит над скалистым твоим плечом.
Вечности, как ребенку, неведом страх.
Чтоб ни случилось, оставь мне всего клочок
самой глуши, для палатки и для костра.
train

Автостоп китайского производства

IMG_3707

2 марта, воскресенье, полдень. Мы сидим за круглым, заставленным тарелками с вареным рисом столом большой китайской семьи и думаем, что, выписываясь рано утром из недорогого и аккуратного отеля в Джингонге (он же Цзинхун), даже представить не могли, что мы здесь окажемся.

Collapse )