Мартышка и слова

дела отлично, как обычно
а с личным
ну, вот только с личным


Небо, ромашки, косички (пора взрослеть), ветер, как Моська, то кинется, то отпрянет. Вот самолет, вот его бесконечный след, вот рядом солнце, горячий шершавый пряник. Бабочка цвета холодного лимонада села на ворот, прислушалась и застыла. Знаешь, для счастья почти ничего не надо, просто идти и пялиться в твой затылок.

— Ко мне приходила зима, а затем другая, выкроила печаль, принесла замеры. Ты все-таки неудачница, дорогая, если за столько лет не нашла замены.

Дымка ползет, как пролитое молоко, листья давно не мели и песок накрошен. Как это все же немыслимо и легко — в этой дремучей глуши вспоминать о прошлом. Время кружилось в забористом вираже, как светлые локоны девочки на обложке. Он жил на девятом подсолнечном этаже и ел переспелую вишню с моей ладошки. На клетчатом, сильно пружинящем пьедестале секунды переходили на мелкий бег и губы светились малиново и врастали в ключицы, почти забывшие о тебе. Ты, может быть, даже заметишь бессонной ночью под шелестом накрахмаленной белизны, что гладишь горячей ладонью не позвоночник, а строчку вишневых косточек вдоль спины. Другой вечерами играл мне мотивчик старый про то, как смеялась, дразнила и не дала, он, кажется, путал меня со своей гитарой и тщетно пытался настроить на новый лад. А третий гордился, что жизнь проживет не даром, и даже не спрашивал, как у меня дела. Лица менялись и я их в одно лепила, пряча обиду в подставленное плечо. Только бы, только бы выше держать стропила, только бы не задуматься ни о чем. Время летело, как ласточка над рекой, время смеялось над нами, и Он вмешался, выдохнул осень, устало махнул рукой и подарил нам с тобой по второму шансу.

— А я, ты знаешь, думал свалить на море, даже серьезно планировал, даже дважды. Меня тут повысили в должности, вот умора. Впрочем, когда для тебя это было важно. Жизнь проходит, не балуя и не крысясь, в целом тоскливо, кашельно и дремотно, ну и, конечно, тридцатилетний кризис. Ты не волнуйся, сейчас это даже модно. Как говорят герои больших экранов — я много думал о нас и ходил кругами. Помнишь стишок, как на мостике утром рано встретились двое с закрученными рогами? Вот это мы в ежедневном дыму баталий. Такие гордые гуси, куда там Нильсу. Да, мне тебя оглушительно не хватает. нет, я с тех пор ни на йоту не изменился. Я и сейчас не стою ни миллиметра одной твоей сигареты в дрожащих пальцах.

Там, за плечами, утро с дождем и ветром, там без тебя мне не хочется просыпаться.

— Там, за плечами, годы большой ошибки, острые копья, траурные одежды. Это какой-то сбой в заводской прошивке — большая дорога и маленькая надежда, бабочка цвета волнистого попугая, солнце в зените. Пора бы уже проснуться. Мир никуда не сдвинулся, дорогая, стоит остановиться и оглянуться.

Я покажу, но отсюда не разглядишь ты, сколько рубашек, как у тебя, и курток в этом нечутком бессовестном городишке, полном счастливых парочек, как окурков. Осень сменила ситцевое на желтый, все хорошо, веселимся, живем, поем, где-то в районе груди небольшой ножовкой время неспешно выпиливает проем, в небе галочки птиц заполняют пропись, а у тебя под ребрами бьется камень.

— Как этот камень гулко ныряет в пропасть от мысли, что можно коснуться тебя руками. И что тут скажешь, холодно и сопливо, и осень не признает в себе воровку. Страшнее — нет, не тем, кто летит с обрыва, а тем, кто выпускает из рук веревку.

А небо в просветах взрывается синевой и лезет наружу, как воздух из старых камер. Я часто моргаю и долго смотрю в него, и, кажется, даже дотягиваюсь руками. Вот самолет, вот его серебристый клюв, вот облака поедают мой пряник с краю. Слышишь, ну вот же, вот я, я тебя люблю, вот я иду и дорогу не выбираю, пятки исколоты тонкими хворостинами, пахнет малиной дикой. Ты опускаешь ресницы и шепчешь: прости меня, Эвридика.

улицы ленивы, дворы пусты,
я молчу, часы увлеченно врут.
так зима осыпается с высоты,
ежась от тепла подставленных рук.
так звенит внутри бестолковый нерв,
Господи, я не верю, но ты молись.
вот он, чистый, готовый, как пионер,
мой волшебный, мой терпеливый лист.
снег так бел, что строчки уже видны,
Бог так добр, что в этом его прокол.
сколько в мире поводов для войны,
столько в мире гордых и дураков.
что ж, дружище, это твоя судьба —
паковать обед в полиэтилен.
мир, дружище, слеп и любовь слепа,
да к тому же глупая, как тюлень.
ветер физиономию колко бьет,
время лечит, только не привыкай.
слышишь, Пансо, брось ты мое копье,
пойдем-ка лучше слепим снеговика.

Вообще по отношению к чужому творчеству я человек лояльный, в том смысле, что если мне что-то не нравится, я просто промолчу и не буду разбрасываться негативными отзывами. Но иногда.. Иногда мне до безумия, до какого-то взрыва в мозге хочется найти всех этих, кто пишет:
собрать в одну кучу и расстрелять на месте, не разбираясь, кто в чем виноват, причем расстрелять добросовестно, с контрольным на каждого, а потом вывезти на необитаемый остров, закопать там, а остров взорвать на фиг, чтобы никто, никто! больше такого никогда не делал. А так я человек мирный, да.

Извините, вырвалось)

давно ничего не размещала по этому тегу

«Ночной город»
бумага, акрил, музыка, нервы

скоро начнется шестой урок, школа гудит, как боинг,
Бог улыбается мне хитро, пушки готовы к бою.
Богу-то проще, ему видней сверху, как на ладони,
кто удержался и кто на дне, кто еще только тонет.
уши краснеют, глаза горят, тускло блестят торпеды,
ходят эсминцы в моих морях, с детства и до победы.

белые простыни, два окна, теплый июнь, Е-восемь.
папа, ну как я теперь одна? папа, а скоро осень,
яблоки вырастут, как мячи, тыква продавит грядку,
мама все больше теперь молчит, я ничего, в порядке,
всхлипы короче, глаза темней, в целом все тот же гонор,
новое время почти по мне, если в него с разгона.
вот и назначили дуракам первый заветный ценник,
«классная» прячет слезу в рукав, кто-то поет на сцене,
сыплется краска, торчит металл в бархате мягких кресел,
старая школа, Б-пять, медаль — так себе, мелкий крейсер.

( тучи над городом перерыв, солнце идет на убыль )


апдейт: если кто не знает, о чем речь, то ноги растут отсюда.
видимо, это ответ или подражание, я еще плохо секу в терминологии. извините, если что не так )

а вас, Штирлиц, я попрошу расстаться

Дюмке с любовью

часть вторая. портрет

в этих попутчиках не было ничего, ну абсолютно ничего, о чем бы стоило рассказать тебе.

каждый рабочий день проходит без происшествий, кофе в обед, до получки неделя, отчеты, лица,
ей безразличны литературные небылицы, уши Ван Гога и новые записи Богушевской.
он ее ждет за бутылкой пива в каком-то баре (и про цветы он, конечно, не вспомнил, какая жалость),
непроходимо обычный, добротный «веселый парень», в этих ладонях я бы надолго не задержалась,
но для нее этот остолоп бесконечно чуток, обворожителен и отважен почти как Бэтмен.
только подумай, милый, какое бывает чудо, только подумай, милый, и сразу забудь об этом.
мамина дача, ранетки, лавочка из осины, как все чертовски элементарно, мой милый Ватсон —
не сомневаться. не сомневаться. не сомневаться. так безнадежно просто, что просто невыносимо.
утро сочится сквозь тонировку в его машину, день обозначен: плохая дорога, котлеты, теща,
после диеты она ему кажется слишком тощей, после визита он ей покажется дебоширом,
будут билеты в кино и трогательные ласки, будут скандалы, осколки, вмятины на обоях,
а через год эти двое пойдут покупать коляску, ссоры умолкнут и мама, конечно, простит обоих,
а через десять — тетради и чашки для капучино, а через двадцать, сорок.. Господи, помоги им.
как гениально проста их семейная хирургия, милый, как мы надежно неизлечимы.
новая юбка, нехитрые радости, easy living, и не случайно я их встречаю на трассе летом.
хочется счастья, милый? так, Боже мой, будь счастливым. а не умеешь, то черт с тобой, становись поэтом,
чтобы, наполнив стаканы, рассказывать мне стихами, как вечерами она приносит домой усталость,
как апельсин разрезает ножом, чтобы всем досталось, как через много лет он так и не купит хаммер,
как достает в мастерской подержанные запчасти и как, прикасаясь губами к краю ее прически,
думает: ну и черт с ним. только подумай, милый, какое бывает счастье.
детские фотки в блестящих рамках, ковер на входе, новые окна, немецкое качество из Китая.
счастье, которое почему-то нам не подходит. счастье, которого нам отчаянно не хватает.

часть первая. зарисовка.

утекает кварцевый порошок, вырастают птицы из голубят.
я пишу на листьях карандашом, получается глупо и про тебя,
я пишу на кухне от фонаря, получается летне и невпопад.
просто вечер чуточку телепат, да и прозой это не говорят —
как вязалась сеть, как сужался круг, как луна таращилась из реки,
как прикосновения теплых рук выплетали новые узелки,
как стрекозы шмыгали над водой, как светились локоны у виска,
как потом покажется ерундой вся твоя внеплановая тоска.
но сегодня мир сговорился с ней, беспринципный вымокший недо-Брут,
этот шелест улочный не к добру, этот лепет капельный не к весне.
это осень, тающий дымный клуб, бестолковый лиственный променад.
ты рисуешь пальцами по стеклу, получается грустно и про меня.
это осень, время нас всех спасет, улыбнись, дочитывая стишок,
потому что ночь, потому что все непременно сложится хорошо.

на дворе трава, на траве дрова, за окном луна, ветерок в трубе,
я молчу, вжимаясь лицом в кровать, я почти не думаю о тебе.

как все-таки сложно придумать что-то новое, чего еще никому до тебя не приходило в голову. вчера вот ночью болтала в аське и выдала: «распятие спиртных напитков». перечитала — понравилось,  думаю: надо использовать где-нибудь или просто выложить. а сегодня утром загоняю эту ерунду в яндекс и пожалуйста: там этих распятий до того самого, в основном, конечно, опечатки, но два раза точно осознанных. и думаю: вот же блин.
а что тут еще думать. на Земле шесть миллиардов мозгов, не могут же они постоянно размышлять в шести миллиардах разных направлений. бывает, с кем-нибудь скажешь одновременно об одном и сразу так удивляешься: ну надо же, думаем одинаково, потом еще и присматриваться начинаешь: а, может, это близкий мне человек, а я тут мимо хожу, дура.. а это просто теория вероятности решила на этот раз сработать именно здесь. как там у Баха — идеи никто не придумывает, они всегда существуют, а мы просто их находим.
а, может, и не просто, черт его знает. может, мне стоило немедленно постучаться к автору одного из этих «распятий» и сказать: эй, чувак, давай немедленно дружить! и болтать вечерами обо всем на свете, забывая о времени. или обнаружить, что он ограниченный и самовлюбленный осел. черт, как сложно жить :D

да, кстати, я опять из небольшого отпуска, со свежей, отдохнувшей головой, так что генерация бреда в ней идет полным ходом.

люди, а у меня второе место в Перекрестке :)

каждый раз, когда наступает май, мне кажется что жизнь изменится. что лето будет особенным, вопросы услышанными, плечи загорелыми, решения правильными и встречи самыми главными.
каждый август заканчивается желтеющими листьями и сожалением. загар смывается, жизнь стоит на месте, а лето проходит.



обычное лето — невыспавшееся утро, мамина ваза, квадратная, как сундук,
букет просыпает в ладони цветную пудру, ромашковую серебристую ерунду.
обычное лето — иди себе дальше плавно, отвешивай время — по месяцу на талон.
июль, или кто там сегодня у нас по плану, поплевывает через форточку в потолок,
и где-то над крышей шипит раскаленный желтый, стреляя лучами по вороху голубей.
стихи просыпаются вместе со мной тяжелым, раскатистым выдохом в узкой грудной трубе,
плетутся со мной на кухню за мятным чаем, включают духовку, косятся на мамин торт,
садятся за клаву, по кнопкам моим стучат и — не пишутся, хоть ты убейся об монитор.
не пишутся — ни признания, ни куплеты, не портится сон, не теряется аппетит,
и ты понимаешь, что это совсем не лето, а лето на самом деле еще в пути.
и ты убегаешь из дома в сосновый полдень, на трассу, на звонкий кузнечиковый бродвей,
туда, где заметно лысеющий Дуглас Сполдинг за ужином пьет одуванчиковый портвейн,
туда, где полжизни хранится на старых дисках, открытках, билетах в прокуренные поезда,
и мстительно думаешь: ты только попадись мне. и шепчешь просительно: только не опоздай.
а лето глазеет в окна, качает шторы, крадется по стенам из теплого кирпича,
а лето не слышит и просто приходит, чтобы заполнить твою нерифмованную печаль.
касается пальцев, вручает дурацкий веник руками влюбленного в танец неточных рифм,
водитель для Лены, попутчик для откровений, мальчишка с лучистым солнышком изнутри.
и ты, просыпаясь на трассе под Новосибом с ромашкой в кармане и тяжестью на плечах,
небрежно киваешь ему, говоришь: «спасибо» и думаешь: только б от счастья не закричать.
обычное лето, обычная небылица. квадратная ваза, цветочная канитель,
влюбленные улыбающиеся лица, красивые, загорелые и не те.
горячечный снайпер над крышей моей высотки спустился пониже и целит теперь в меня,
и я окунаю в лето свои кроссовки — Коламбия, не какая-нибудь фигня,
а лето, тепло обтекая резной протектор, вплетает в прическу цветочные пустяки
и в самое ухо нашептывает про тех, кто читает мои ненаписанные стихи.

( еще несколько картинок жуткого качества и буквы (осторожно, местами нецензурные) )

я стала лауреатом международного литературного конкурса Перекресток 2009. приятно, черт. друзья, я вас люблю.

надо было родиться камнем, чтоб валяться, к примеру, в Каннах
и шлифованными руками на закате ловить волну,
чтобы круглый гранитный коржик тер босые ступни прохожим,
чтобы капли на теплой коже никому не вменять в вину.
надо было родиться льдиной, чтобы где-нибудь на Мальдивах
у туриста в коктейле дивном разбазаривать холодок,
чтоб, взлетая морозным ветром над тропическим марафетом,
ворошить силуэты веток, опрокинутые в ладонь.
время десять, играет промо. я не камень и это промах.
сверху лампа в стеклянной каске, снизу вышивка на джинсе.
роль известна, сюжет подобран, я стараюсь казаться доброй,
я вчера прочитала в сказке, что добро побеждает всех.
лето, луг, кутерьма цветная, на горе ветерок сминает
настоящая, ветряная — с хрипотцою тугая цепь.
солнце греет, на солнце тридцать, от себя никуда не скрыться —
я гремучий железный рыцарь с одержимостью на лице.
дома жарко и Дэвид Боуи, дома бабочки на обоях,
я опять не готова к бою — бой циничен и много пьет.
в джинсах тесно и два кармана, я не камень, а мне все мало.
я сегодня надолго, мама, только склею свое копье.
знаешь, мама, совсем не трудно развязать ремешок нагрудный
и с тяжелой железной грудой сбросить душный хмельной азарт.
но скрипят на горе стропила, и растет под горой крапива,
и бежит до горы тропинка, отзеркаленная в глазах.

ну вот, замечательные друзья мои, дождалась и я, наконец, отпуска и сваливаю в Хакасию в обнимку со своим любимым крылом. не теряйте и не забывайте. может быть, вернусь целой и невредимой и начну сочинять стихи про небо и полеты.

в этом городе столько воды не вместится, сколько небо вздумало опрокинуть
на один из самых горячих месяцев со всей беззаботностью арлекина.
утро пахнет маркесовскими цитатами и мутной стеной бесконечных ливней,
и почти не помнится, что когда-то мы были на тысячу лет счастливей.
у зеленого детства цветные карманчики и тонко отстрочены параллели.
что ж вы, мальчики, теплые летние мальчики так опрометчиво повзрослели.
отпечатаны ваши ладошки горячие на обветренной коже моих предплечий,
в непрощающей памяти, три ее, прячь ее — все одно, кого-нибудь искалечит.
у беспечного детства в руках одуванчики и полная пазуха ностальгии.
вы же помните, мальчики, взрослые мальчики, мы были невыдуманно другие,
прикасаясь губами, глупея от робости, ничем не умеющие поступаться,
мы ловили солнце над ржавой пропастью, марая оранжевым тонкие пальцы.
лето плавилось сладкими дынными дольками, стекая на джинсовые колени,
лето двигалось неумолимо, и только мы любили, не ведая направлений.
укрываясь березовым пледом, распоротым июльскими вспыльчивыми лучами,
мы росли над сонливым задушенным городом, над городом взрослой чужой печали,
перевязанным пыльными серыми лентами, вздыхающим угольными потрохами.
мы росли угловатыми интеллигентами, а выросли круглыми дураками.

непутевое детство сопит на диванчике под моим непросушенным полотенцем.
неужели и нам, утомленные мальчики, никуда-никуда от себя не деться.
утро пахнет проснувшимся терпким вереском и мятной прохладой сырой душицы,
и прозрачно, едва уловимо верится, что, если бы нам, наконец, решиться
оттолкнуться от пропасти, выплакать, вырасти над остро заточенным страхом краем,
над колючим плащом несмолкаемой сырости, вскрываясь, расплескивая, сгорая,
над слоистой сорочкой с дождливыми проймами, увидеть воочию довелось бы,
сколько дикого солнца гуляет непойманно в заливистом плеске ржаных колосьев.

жил был один мальчик, которому не повезло, да и не сказать, чтоб так уж не повезло, просто так вышло, что он был худым. не рахитичным, здоровым, нормальным таким тонкокостным стройным юношей. никто при виде его не вспоминал об узниках концлагерей, никто не упрекал его неспособностью подтянуться полсотни раз, но сам он часто думал об этом. он очень хотел быть сильным. он ходил в тренажерный зал, бегал по утрам какие-то километры, по вечерам подтягивался на турнике. а они говорили: бросай ты это все. они говорили: слушай, ну, зачем тебе быть сильным, это  тебе не идет! они говорили: ты таким родился, так будь таким и не старайся что-то поменять, это неестественно. это неискренне.
смешно, правда?
а еще жила одна девочка, которой повезло, да и не сказать, чтоб так уж повезло, просто так вышло, что она была симпатичная. не красавица, обычная такая девушка с обычной умеренно приятной внешностью, к которой, наверное, подошли бы косметика, украшения и цветные платья. но дело было в том, что ее не интересовали ни косметика, ни украшения, ни цветные платья. она была сорванцом и ей нравилось быть сорванцом, ей нравилось носить джинсы и кроссовки, лазить по деревьям и заборам, вместо пудренницы и лака для ногтей таскать в рюкзачке рулетку, фонарик и гаечные ключи от велика. а они говорили: бросай ты это все. они говорили: слушай, ну, зачем тебе быть сорванцом, тебе это не идет! они говорили: ты родилась девушкой, так будь девушкой и не старайся казаться кем-то другим, это неестественно. это неискренне.
а теперь, внимание, вопрос. чем одна история отличается от другой?
да ничем, черт побери.
и знаете, что.
ПРЕКРАТИТЕ МЕНЯ ПЕРЕДЕЛЫВАТЬ!
надоело.

после работы несколько часов бегала по полю с крылом, занималась парапланерной наземкой.
если бы не наручные часы инструктора, я бы не вернулась поздно вечером на поле, во второй раз. и чего мне там понадобилось, а?

мне еще рано со временем препираться, мне еще долго светиться среди имен
непримиримых участников демонстраций личного права на лучшее из времен.
ветер под страшным секретом шепнул на ушко, высмотрев мой балаганчик в шестом ряду:
я никогда-никогда не проснусь старушкой в утреннем недовыкашлянном бреду,
в обществе кем-то подаренного сервиза на восемь давно позабывших меня персон,
мне никогда-никогда не оформят визу в теплолюбивый таблеточный полусон,
это не мне отмеряет кукушка силы выдержать, примириться и не мешать.
знали бы вы, как невысказанно красиво там, над гнездом, над комочками кукушат.
знали бы вы, как отчаянно пролетаю, втискивая бесконечность в короткий век,
я, трафаретный замученный пролетарий с крылатыми тараканами в голове,
я, сумасшедший непризнанный иллюстратор свободы с пудовыми гирями на ногах.
время — моя безнаказанная растрата, липкая, медленно тянущаяся нуга.
не отличая возраста от потери, не оставляя смелости на войну,
не океан, а так лишь, песочный терем, самоубийца, влюбленный в его волну.
множить этажность, клеить внутри обои, кутаться в пересоленный сквознячок,
будто и вовсе нет на земле прибоя, а есть только нежность, уткнувшаяся в плечо,
есть только молодость, вписанная курсивом в первые графы всех моих личных дел.
знали бы вы, как невыплаканно красив он — замок, расползающийся в воде,
знала бы я, как целует волна морская в пенистом лихорадочном кураже,
не сожалея, не плача, не отпуская — я бы достроила парочку этажей.
ну, а пока устают с непривычки плечи, кожа сгорает, пальцы чуть-чуть дрожат,
время не лечит, еще никого не лечит и никого не пытается удержать,
море медлительно, стены еще тверды и чья-то щетина щекочет изгиб ключиц.
мы молодые, бессовестно молодые. мы богачи, мы, решительно, богачи.

вообще-то я не ем сыр. и, соответственно, не покупаю. но тут не смогла пройти мимо.
купила за красивые глазки.