train

(no subject)

Приходи на меня посмотреть, обними, напейся.
Я живу от зари и до колыбельной песни.
Я пою о сжимающей нежности и покое.
Приходи удивиться, что я теперь такое,
где проходят границы моих обретенных вотчин,
как бесстрастен и скор невидимый переводчик
с беззаботного женского на взъерошенный и усталый.
Приходи погрустить, как быстро меня не стало.
Сколько было ночных городов, перелетов, улиц,
темноглазых мальчиков, целующих, чуть сутулясь,
как предчувствие и любовь не вмещались в легких,
и светлел горизонт, тогда не такой далекий.
Но придирчива память, словно скупой оценщик,
и тоска по ночам становится злей и цепче,
и неспящая пустота изнутри напомнит,
сколько новых дорог могло бы ее наполнить,
и как все до одной — в Гималаи, в Афины, в Арктику —
упираются в маленькую лакированную кроватку.
Приходи поболтать и останься до завтра, чтобы
посмотреть, как утро просвечивает сквозь шторы
голубыми прямоугольниками, как мало
остается сна, как ярко начало дня.
Как из той кроватки кто-то заплачет: «Мама!»
И я вздрогну, вдруг поняв, что зовут меня.

Приходи меня помянуть, затаись, послушай,
не спугни мою переселяющуюся душу,
береги тишину, пока она не проснется.
Как представить было, что это меня коснется?
Как представить меня сидящей, а не идущей,
как еще один, похожий на предыдущий,
отступает день, как в сумерках неразборчив
городской пейзаж, как ветка в стекло колотит.
Как вселенная в девять сворачивается в клубочек
и, прижавшись ко мне, засыпает на сгибе локтя.
И не важно, как скоро время меня спасет,
и когда доведется маршруты свои исполнить.
Я однажды проснусь, повидав абсолютно все,
но один только этот кадр и сумею вспомнить.
train

(no subject)

Вот так оно и случается, дорогой.
Любая неразрешенность за миг-другой
находит ответ, искомый не первый год,
да так, что и не придраться.
Такси стоит, блестит на земле стекло,
глазеет солнце, впившись в небесный склон:
как нынче озлоблен взгляд и лицо бело
у божьего новобранца.
А был такой необъятный, живой колосс,
и вот уже бездумен и безголос,
сырье для журналистов вторых полос,
пометка в конспектах ЗАГСа.
И стало не важно, муж ты мне или сват,
и сколько за месяц накрутится киловатт,
и кто там из двух водителей виноват
на этот раз оказался.
Вот так оно и случается: чек отбит,
и больше не будет ни колкостей, ни обид,
и хоть там планеты слезут со всех орбит,
никто к тебе не приедет.
И ладно, полгода-год еще пережить,
и время подтянет ослабшие крепежи,
и если мама смирится, войдет в режим,
ты там передай привет ей.
А сколько сомнений потом порастет быльем,
как мы вообще выживали с тобой вдвоем,
какой безнадежный выращивали проем
в потертых самооценках.
Так мир очищает себя от ненужных драм,
публичных рыданий, просевших кардиограмм,
так божья рука, разборчива и быстра,
иных обнимает цепко.
Я знаю, никто так сильно не дорожил
моей бестолковой жизнью; не пережил
все слезы и сопли, спонтанные мятежи,
скандалы, глаза навыкат.
Но канет пять, и десять, и двадцать лет,
и ты, счастливый на этой еще земле,
скажи, вглядевшись в мой потускневший след:
ну, чем это был не выход?
train

(no subject)

Как я? Не будем, нет. Давай не будем. Ни грусти, ни претензий, ни страстей.
Когда твой сон глубок и беспробуден, не открывай свой дом для новостей.
Красивый мальчик, яркая заплатка, проникшая в сюжет при монтаже.
Моя зеленоглазая закладка в кармическом журнале платежей.
Эпоха философий на диване, индийский зной, гонконговский базар..
В моем музее разочарований тебе оставят самый лучший зал.
Как я? Лечу домой в двадцатых числах, сошла с дороги, не сойдя с ума.
Я тоже бы хотела научиться сама,
как с правильным лицом сходить со сцены, держась на расстоянии плевка,
и как, ломая, оставаться целым и даже где-то любящим слегка.
Как я? Как башенка сторожевая, бессонна, одинока, высока,
пишу, дышу, взрослею, выживаю, не сразу начиная привыкать
к тому, что ни фундаменты, ни люди не нерушимы, как себе ни лги,
и мир, в котором ты меня не любишь, ничуть не невозможнее других.
Но сколько лет еще списать со счета и выставить в музее под стекло,
чтоб насухо уже стереть со щек то, что столько раз кипело и текло,
и вытравить обиду и досаду, и чтоб тепло и с сумкой налегке,
и солнце с кроны городского сада спускается к протянутой руке,
и музыка, и сын слезает с пони, восторженно глазенки распахнув.
И чтобы больше никогда не вспомнить вот эту воспаленную весну,
и весь твой марш под благородным флагом, и левой брови вздернутый излом.
Часть силы той, что вечно хочет блага
и вечно совершает зло.
train

(no subject)

Так и засыпаешь, глотая крик,
сбившись в теплый комок за железной дверью.
В каждом несчастливце живет внутри
Бог, в которого он не верит.
Мой — резвится во всю свою божью прыть,
будто и вправду есть резон торжеству его.
Даже немного странно боготворить
тех, кто не существует.
Ждать, закусив губу, поправляя прядь,
слушать, как внутри его сердце бьется.
Хочешь свободы — просто учись терять,
боги живут до мая от сентября,
больше не удается.
Город наливается дзен-дождем,
сядь, посмотри в окно, поживи сейчас лишь.
Тот, кто ни от кого ничего не ждет,
только и будет счастлив.
Пусть одному — зима, пустота и мгла,
холод в руках и последняя в револьвере.
Вот только б я могла, только бы могла
честно в него поверить.
Пусть одному — в реке холодней вода,
да и скамейка в парке длинней, чем раньше.
Завтрашний ты беззлобно глядит туда,
где в пустоте скорчился ты вчерашний.

Так и засыпаешь, глотая крик,
В душном безверье бетона, стекла и стали.
Бог толкает пятками изнутри:
я никогда тебя
не оставлю.
train

(no subject)

Вот так выныриваешь в теплую крохотную кафешку из крымского мрака, мелкого дождика и унылых мыслей о том, как одиноко проходит время, и где мои семнадцать лет, и что все бывшие уже обзавелись детьми.. а в ней нет вайфая. Не в связи с апокалипсисом, а вообще никогда не было. Ну и от нечего делать втыкаешь в мобильник, а что там смотреть-то без интернета? Сначала фотки, потом настройки какие-нибудь поправишь, и, наконец, доберешься до списка точек, отмеченных на оффлайновых картах, которые во всех путешествиях с тобой.

А там, например, China: «Ниибические панорамы».
Или тоже China: «The peoples govn. of the xish jingyong hotel пиздец». Черт его вспомнит, почему пиздец.
А еще India: «Где-то тут Макс».
И Bangkok: «Хуевый храм».
И Krabi: «Night говноmarket» или «Над пропастью в кафе».
Или вообще неведомое теперь Vietnam: «Где-то тут».
И разбросанные по всей ЮВА точки продажи любимого фрукта с очень осмотрительным названием "Дурь".

А ты уже не помнишь, что все это было, и уж точно тогда ты не ставил себе цель посмешить себя через два года в будущем. Но кажется, что именно этого тебе сегодня не хватало, чтобы почувствовать себя живым.
train

(no subject)

Я без тебя могу. Нарастает март, как в темноте метро нарастает гул.
Хмыкнув, жетон провалится в автомат. Утро как утро. Я без тебя могу.
Выглянет из шашлычной седой узбек, сгорбится отчего-то, потрет виски.
Март ускоряет мой одержимый бег, мой марафон решимости и тоски.
Да, я могу без лета на берегу, без алкоголя, без глупостей, без отца,
без настроения. И без тебя могу, и никакой в том драмы и пиздеца.
Просто носить и дальше свой мелкий вес, есть виноград, ночами смотреть кино.
Каждый тут автономен, как МКС, только лишь тем и счастлив, что одинок.
Страху потери хватит и двух минут, там за обшивкой вакуум, лед и мгла.
Что за безумство было в него нырнуть, если бы я действительно не могла.
Март нарастает гулом из темноты; под невозможным подведена черта.
Да, я могу и, кажется, можешь ты.
Нет, не читай, пожалуйста, не читай.

Время придет, и я перейду на шаг, выдохну и, задумчиво сморщив лоб,
вспомню, как беспокойно часы спешат, как от имбирного чая внутри тепло,
как горячо руке на твоей спине, как у тебя над ухом ершится прядь.
Как я молчу, и нет ничего страшней мысли тебя когда-нибудь потерять.
train

Межзвездный (2014). Для тех, кто ниасилил.

Я, прямо скажем, не любитель блокбастеров, но про Интерстеллар так много всего мелькало в новостной ленте — и что это фильм для, прости-господи, образованных, и что это фильм умный и продуманный, и что для понимания иво надо знать физику, и много чего еще — короче, я не выдержала. И вот теперь тем, кто выдержал, посвящаю этот очень многобуквенный пост. Проникнитесь же!

Итак, по сюжету в один прекрасный момент население Земли отвлекается от управления космическими кораблями и политических срачей и внезапно обнаруживает, что ему не хватает еды. В условиях загибающейся экологии бывшие инженеры и прочие технари начинают выращивать кукурузу и пшеницу, объявляют прогулку Армстронга по Луне гнусным наебаловом, отказываются от гаджетов, самолетов и интернета, а чтобы совсем не заскучать, время от времени развлекаются поджогами сельскохозяйственных полей. Судя по всему, на полях среди кукурузы и пшеницы встречается правильная трава, поэтому основных участников сюжета время от времени посещают разной силы приходы и внезапные инсайты относительно главных вопросов жизни, вселенной и всего такого. С одного из таких озарений главного героя, бывшего пилота неизвестно чего, и начинается весь замес, когда его десятилетняя дочь-распиздяй забывает закрыть окно в своей комнате, и в комнату наметает пыли. В полосках пыли, выстроившихся под действием загадочной Гравитациитм, герой распознает бинарный код координат некоего таинственного места. Ну да, просто смотрит и понимает, что «10111110001001010110111100110010010010101» это «47.8790 121.9365», например. А что, вы так не умеете? Это потому что вы неправильную кукурузу сжигаете.

К слову, помимо дочери в семье главного героя имеются вполне адекватные старший сын и тесть, но внимания в фильме им уделяется немного, так как очевидно, что люди без заебов не могут быть ключевыми фигурами сюжета. В общем, отец и дочь догадываются, что в закодированное место нужно ехать немедленно, потому что до этого из шкафа в дочкиной комнате не менее загадочным образом выпало несколько книжек, так-то. Они садятся в отцовскую машину и уебывают в ночь, куда gps глядит. Глядит gps на некую ниибически засекреченную базу NASA, к которой однако же, несмотря на всю секретность, можно невозбранно проехать на машине. Воодушевившись, главный герой столь же невозбранно пытается проникнуть внутрь с помощью нехитрых инструментов взлома, обменивается с хозяевами базы традиционными любезностями в виде угрожающих окриков и яркого света в глаза и таки оказывается на территории вместе с дочерью, выясняя попутно, что самые хитрожопые земляне ни от каких гаджетов, интернетов и космоса вовсе не отказывались. Среди персонала базы обнаруживается довольно привлекательная бабища-ученый, и любому мало-мальски искушенному в голливудских блокбастерах зрителю становится понятно, что ближе к развязке у главного героя с ней непременно будет секс. Пока хитрожопые земляне уверяют нашего героя, что они тут не забавы для, а исключительно спасения человечества ради проебывают налоги, которые он честно платит демократическому государству, перед ним предстает сомнительная возможность поучаствовать в спасении человечества не только налогами, но и непосредственно пилотированием космического аппарата с парочкой отважных ученых на борту. Аппарат планируют запустить никак не меньше, чем в другую галактику с целью поиска пригодной для жизни планеты, которую еще никто не успел засрать. Надо полагать, на текущей планете неподалеку от базы кто-нибудь тоже нет-нет да и поджигает пшеничное поле, поэтому далее зрителя ждет заявление о том, что проникнуть в соседнюю галактику ученые собираются через так называемую кротовую нору, которую некие таинственные Онитм недавно выкопали неподалеку от Сатурна. Собственно, зритель, немного знакомый с научной фантастикой, ничего не имеет против.

Collapse )
train

(no subject)

Эта сказка случилась давно однажды, и сюжет ее, в общем-то, бестолков,
но в сибирской деревне многоэтажной не водилось ни леших, ни колобков,
а шуршали осины сухим нарядом, и метель целовала тебя в лицо,
и снесла как-то курочка, скажем, Ряба вот такое особенное яйцо.
За окном трещало пятнадцать с ветром, отмерзали уши у мелюзги,
а оно лежало под теплым светом и блестело немного сильней других.

Бабка била его деревенской бранью, запирала в чуланную конуру.
На окне пылился горшок с геранью, разлетались голуби по двору.
Дед суров был нравом и крепок телом, доставалось всякому ни за грош,
а оно лежало и все блестело: позолотой, слезами - не разберешь.
Выходила влага в проем оконный, оседала искрами на крыльцо,
в общем, жизнь текла по своим законам и текла бы дальше, а тут яйцо.
Папа взялся за дело ремнем и словом, синяки заживали быстрей обид.
Вытирали слезы и били снова, да и как же было его не бить,
если правда есть и она простая, как чертеж тарелки карандашом:
золотое круглое - не летает, даже с самой трогательной душой.

Педагог сказал: не волнуйтесь вовсе, не таких раскалывали бойцов.
Над пустым газоном рыдала осень, начиналась четверть, а тут яйцо.
У него диктанты, дневник, отметки, светлый мальчик, первый сердечный пат,
и вот это было настолько метко, что, казалось, лопнула скорлупа.
И едва ли вспомнить всю цепь попыток, да и нужно помнить ли, видит Бог,
как ломались копья, рога, копыта о дрожащий мелко, блестящий бок,
как свистели прозвища и насмешки, оставляя вмятинки на боках,
как широкий черный ремень не мешкал в самых добрых, самых родных руках.
А потом вдруг потяжелел и выпал из холодных пальцев в июньский зной.
Пахли жизнью стебли густой травы под молодой заплаканной тишиной,
и под всхлипы мамы и стон тромбона, под соседский пряный валокордин
незнакомо, невыносимо больно пробежала трещина по груди.

И вода бежала, и жизнь бежала, нецветными полосами рябя,
и рука невидимая дрожала, золотые волосы теребя.
А земля кружилась себе вполсилы, продолжая радовать и цвести,
и казалось самым невыносимым то, что все возможно перенести.
Вот бы век сидеть у судьбы в кармане, у Христа за пазухой греть бока.
Пусть не любят, только бы понимали, только бы не трогали, дурака,
пусть теснит в плечах золотая тара, в синеватых трещинах хороня
и студента Диму с его гитарой, и букет тюльпанов не для меня,
затяжную мамину пневмонию и мою бездарную роль жены,
все, что мысли плавило и манило, всех, кому мы сделались не нужны.

Розовеет небо, прохладой вязкой заползая в верхние этажи.
Эта сказка ждет от меня развязки, но ее, развязку, не пережить.
Где-то бегает мышка моя по свету, машет хвостиком, морщит блестящий нос.
За окном цветет девятнадцать с ветром, пятый день оспаривая прогноз,
в огородах тянется к небу щавель, покрывает плечи сухая пыль.
Я когда-нибудь вырасту, обещаю, из своей поношенной скорлупы.
Будет солнце щупать сосновый бицепс, будет дождь похлопывать по плечу.
Только, Господи, слышишь, не дай разбиться, потерпи упрямца еще чуть-чуть.
Я когда-нибудь вырасту белой птицей и к тебе доверчиво прилечу.
train

(no subject)

Брось, сортировщик небесный, не упаковывай.
Знаешь ведь сам, что вернут через пару лет.
Я у тебя один любимый такой, бракованный,
патологический некомплект.